Получайте новости с этого сайта на
pushkarev igor

ЗАСТОЙ 2 (cont 2)

Урожай сои и кукурузы собрали в Михайловском районе Приморского края

предыдущая часть

7. ВЕКТОР ОПТИМАЛЬНЫХ СТРАТЕГИЙ
  «Главный фактор, определяющий экономический прогресс, — это способность
существующей политической системы раскрыть внутренний предпринимательский
потенциал нации», — пишет Олег Вьюгин. Несмотря на то, что стимулы к сохранению
перераспредлительной модели и комфорта стагнации сегодня велики, наиболее
эффективным маневром, способным вывести экономику России на траекторию роста, мог
бы стать отказ от политики экономической и культурной автаркии и преодоления
тенденции к технологической и инвестиционной изоляции. Цели экономического развития
(выход из ловушки средних доходов, сокращение разрыва с развитыми странами по
уровню ВВП на душу населения, снижение рисков системного кризиса, связанного с
падением цен на нефть) и цели российской внешней политики находятся сегодня в прямом

конфликте. Между тем в истории хорошо известны примеры, когда в интересах выхода на
траекторию роста, правительства (авторитарные правительства) резко меняли
внешнеполитический курс, сформированный мощной традицией предыдущих
десятилетий (Южная Корея при Пак Чон Хи в середине 1960-х, Китай в начале 1980-х при
Дэн Сяопине).
Максимальное использование конкурентных преимуществ (близость к Европе и
исторические связи с ней, качество человеческого капитала при относительно невысокой
цене квалифицированного труда, масштаб внутреннего рынка), условием которого
является возвращение к политике открытости, обозначает вектор оптимальных стратегий
экономической политики на данном уровне экономического развития. А преодоление
отставания России от развитых и динамично развивающихся стран со средним доходом в
технологическом секторе промышленности и связанных с ним услугах должно стать их
основной задачей.
Современный экономический рост и технологический прогресс в значительной
мере концентрируются в международных (глобальных) цепочках создания добавленной
стоимости (ГЦС — глобальные цепочки стоимости). Именно здесь происходит обмен
инвестициями, технологиями и организационными навыками. Произошедшие сдвиги в
мировом производстве и торговле, связанные с кооперацией в рамках ГЦС (охватывающих
сегодня до 70 % мировой торговли), привели к серьезным изменениям в стратегиях и целях
догоняющего развития.
Во-первых, показателем успеха и экспортоориентированности является теперь не
столько наличие «национальных чемпионов», способных завоевывать международные
рынки, сколько общее число фирм, вовлеченных в экспортно-импортные операции в
рамках цепочек. И, наоборот, как показал опыт Южной Кореи, «национальные чемпионы»
на этой стадии превращаются скорее в обузу для экономики и способны генерировать
экономическую нестабильность. Во-вторых, кооперация в рамках цепочек подрывает саму
логику стратегий импортозамещения: ограничения для импорта тянут за собой
потенциальные ограничения для обратного экспорта, а производство в тех сегментах
цепочки, где добавленная стоимость низкая, не выгодно странам со средним доходом (в
силу относительно высокой цены труда).
В целом же эффективность участия в цепочках определяется тем местом, которое
преимущественно занимают в них национальные фирмы: наиболее эффективным является

обратный экспорт товаров в конце цепочки — на стадиях наиболее приближенных к
конечному потребителю, именно на этот этап приходится основная добавленная
стоимость. В то же время для сырьевых экономик характерно преимущественно прямое
участие в цепочках, т. е. поставки сырьевых компонентов, находящихся в начале цепочек.
Необходимость расширения технологического экспорта и более эффективного
встраивания в глобальные цепочки стоимости принуждает к усилиям по поиску и
возможному субсидированию секторов или ниш «скрытого сравнительного
преимущества», как правило, смежных с текущими экспортными секторами, и расширения
продуктовых корзин уже существующего экспорта.
В этом контексте необходимо упомянуть о важном достижении российского
бизнеса, обозначившем вероятную сферу его потенциальной конкурентоспособности. В
очень небольшом числе стран местные компании смогли успешно конкурировать даже на
внутреннем рынке с американскими технологическими гигантами, такими как Google,
Amazon, Facebook, Uber, Zynga. Российским частным компаниям это удалось (Yandex,
Mail.ru, ВКонтакте, Озон); их успехи на внешних рынках пока ограничены, но они могут
иметь влияние на рынки близлежащих стран, в том числе в Восточной Европе и странах
бывшего СССР14. Тем драматичнее выглядят тенденции «политизации» этого сектора
потенциального прорыва и ограничения для иностранных инвестиций, которые приведут в
перспективе к его неминуемой консервации.
Центральная задача расширения участия национальных фирм в ГЦС требует усилий
по созданию соответствующих условий и инфраструктуры на следующих направлениях: (1)
развитие финансового сектора; (2) создание благоприятных условий для иностранных
инвестиций; (3) развитие продвинутой инфраструктуры; (4) формирование условий и
стимулов для инноваций и экспорта, в том числе и прежде всего за счет укрепления прав
собственности и интеллектуальной собственности; (5) наращивание инвестиций в
человеческий капитал, а также в исследования и разработки (в том числе за счет
сокращения непроизводительных расходов). Продвижение по этим направлениям вряд ли
может быть быстрым, однако в десятилетней перспективе способно привести к

значительному расширению участия российских фирм в ГЦС, росту производства и
экспорта в технологическом секторе, а также развитию сопутствующего сектора услуг.
На сегодняшний день известны два сценария успешного преодоления вызова
средних доходов и перехода в клуб развитых стран: 1) наличие «институционального
якоря» вкупе с перспективами доступа к рынкам «якорных» стран (так вошли в этот клуб
страны Южной Европы и войдут в ближайшие десятилетия страны Центральной Европы);
2) форсированный экспортно ориентированный рост (азиатская модель — Япония, Южная
Корея, Тайвань, Сингапур). По разным причинам для России невозможна в чистом виде
реализация ни первого, ни второго сценария, но возможна контаминация их элементов.
Используя географическое преимущество близости к Европе и Азии и преимущество в
качестве человеческого капитала при сравнительно невысокой цене квалифицированного
труда, Россия могла бы занять нишу экспортера продукции, основанной на европейских
технологиях, на рынки СНГ и Восточной Азии. А используя преимущества масштаба рынка
и высокое качество человеческого капитала, — расширять свое участие в глобальных
цепочках стоимости и капитализировать региональное лидерство в интернет-экономике.
Такая стратегия не сулит «волшебного прорыва», но в случае успеха позволит
избежать второго за пятьдесят лет структурного кризиса в 2030-е гг., связанного с
волатильностью цен на нефть, реализовать и поддержать имеющиеся конкурентные
преимущества и войти в новую технологическую эру с лучшим потенциалом и более
устойчивой структурой экономики. Условием реализации такого сценария, однако,
является энергичная смена приоритетов: выбор в пользу приоритетов развития вместо
приоритетов конфронтации и автаркии, т.е. энергичный поворот к политике открытости
экономики. И, наоборот, стратегии «опоры на собственные силы» гарантированно не ведут
к достижению этих целей в силу складывающегося в мире разделения труда и соотношения
цен. Модель обмена экспортируемых сырьевых ресурсов на товары и технологии,
используемые для внутреннего потребления, не ведет к росту совокупного благосостояния
за пределами периодов сверхвысоких цен на ресурсы и оборачивается по их окончании
кризисами, возвращающими страну к предыдущим уровням дохода.

ПРОГНОЗЫ: СЛАБЫЙ РОСТ, НЕДОРОГАЯ НЕФТЬ И СЦЕНАРИИ ДЕКАРБОНИЗАЦИИ
Борис Грозовский,

обозреватель, автор телеграм-канала EventsAndTexts

Рост закончился, перспективы не обнадеживают


   Последние 12 лет были непростыми не только для российской, но и для глобальной
экономики. Российские власти допустили массу просчетов в экономической и внешней
политике, однако даже при более умелом руководстве темпы роста предыдущего периода
вряд ли были бы достижимы. Но потеря динамики, безусловно, могла бы быть меньшей:
даже на общем неблагоприятном фоне торможение российской экономики выглядит
драматическим, а прогнозы на рост в ближайшие 5 лет — слабыми.
МВФ прогнозирует российской экономике рост на уровне 2,2 %, что примерно в три
раза лучше, чем в последние 12 лет, но существенно ниже, чем прогнозируемые темпы
роста Турции и мира в целом и немного ниже крупных европейских экономик и США. Ту же
цифру дает консенсус-прогноз профессиональных прогнозистов, составленный Институтом
«Центр развития» НИУ ВШЭ в феврале 2021 г.: после восстановительно роста на уровне 2,6
% в 2021–2022 гг. экономика выходит на плато двухпроцентного роста до 2027 г.15 Впрочем,
картина этого периода выглядит еще более сдержанной, если включить сюда падение
экономики в 2020 г.: средние темпы роста для 2020–2027 гг. в этом случае составят всего
1,5 %.

Долгосрочный прогноз ОЭСР исходит из того, что темпы глобального роста к 2060 г.
замедлятся, а темпы роста в развитых и развивающихся странах будут сближаться (темп
роста экономик ЕС вырастет до 2 %, а стран BRIICS замедлится с 5 % до 2,5–3 %). В этом
прогнозе оценка потенциального роста российской экономики даже ниже, чем для зоны
евро и Бразилии. Основной негативный вклад в столь низкие цифры вносят оценка
тенденций в производительности труда и численности занятых в экономике.

При действующих внутренних ограничениях для экономического роста ключевой
фактор, который может повлиять на темпы роста российской экономики – спрос и цены на
углеводороды.

Цены на нефть: ограничения по себестоимости

     Спрос на нефть в последние 30 лет стабильно рос более чем на 1 % в год. Пандемия
COVID-19 вызвала беспрецедентное его сокращение, и в начале 2021 г. спрос все еще
остается на 6 млн барр ниже обычного. Резкое сокращение спроса весной 2020 г. вызвало
обрушение цен. На рынке было порядка 20 млн лишних барр. в день (20 % добываемой
нефти), нефтедобывающие страны сократили предложение на 13–14 млн барр./день. В
среднем в 2020 г. спрос упал на 7,6 %, а в 2021 г. будет на 2–4 % ниже докризисного уровня.

Восстановление докризисного спроса может занять до 4 лет в зависимости от сценариев
развития пандемии и эффективности вакцинации. По прогнозу McKinsey, в 2021–2025 гг. в
этих условиях страны ОПЕК+ смогут поддерживать цены в комфортном для себя диапазоне
$50–55/барр.
Второй важный фактор, который будет мешать повышению цены, — быстрое
снижение точки безубыточности у американской сланцевой нефти. За 2015–2019 гг. она, по
расчетам компании Rystad Energy, снизилась с $68 до $46 за баррель. Продолжала
снижаться себестоимость добычи глубоководной нефти. В целом себестоимость добычи
из нефтяных проектов, не запущенных в промышленную эксплуатацию, снизилась к концу
2020 г. по сравнению с 2014 г. на 35 %, а за последние 2 года — на 10 %, примерно до
$50/барр. Это означает, что даже при возвращении спроса к докризисному уровню его
вполне можно удовлетворить при цене нефти в $50. В 2014 г., когда цена нефти
обрушилась, нефтяные аналитики полагали, что достижение прежнего уровня добычи
потребует цены в $80–90. Но новые технологии позволили сильно ее удешевить.
Вызванное COVID-19 снижение спроса и значительное снижение себестоимости добычи
«новой» нефти побудили McKinsey снизить прогноз цены нефти до 2040 г. до $50–60.
Динамика и структура спроса
Спрос на энергию в ближайшие 30 лет будет расти, но рост этот замедлится, говорит
влиятельный прогноз BP20. В 1990–2018 гг. ежегодный рост потребления энергии в среднем
составлял 1,9 %, в ближайшие 30 лет даже при отсутствии резких изменений в приоритетах
и моделях потребления энергии он снизится до 0,7 %. Озабоченность глобальным
потеплением может привести к сокращению роста спроса до 0,2–0,3 % в год.
Доля нефти в глобальном энергопотреблении уже начала снижаться — за последние
30 лет она сократилась с 40 до 33,1 % (при этом общее количество потребляемой нефти

продолжало расти). После бурного роста во второй половине 2000-х, в последние 5 лет
снижается и потребление угля. Прирост спроса на энергию в последние десятилетия
покрывался увеличением доли возобновляемых источников (за 30 лет — почти с 0 до 5 %)
и газа (рост с 20 до 24,2 %). Этот тренд продолжится и дальше: в самом благоприятном для
традиционной энергетики сценарии возобновляемые источники покроют 80 % прироста
спроса, а доля угля в генерации электричества сократится с 37 до 15–28 %.
Прогноз Международного энергетического агентства (МЭА) предполагает, что в
2030 г. спрос на энергию в целом будет на 4–12 % выше текущего. А спрос на нефть
достигнет пика в конце 2020-х гг23. МЭА полагает, что в 2026 г. потребление нефти составит
104,1 млн барр. в день (на 2,5 млн ниже прежнего прогноза из-за COVID-19). Впрочем, если
пандемия заставит потребителей изменить привычки, а правительства будут активно
заниматься снижением выбросов, пиком спроса на нефть так и останется 2019 г.
Сценарии декарбонизации
Ключевой вопрос для прогнозирования спроса на нефть — динамика выбросов, с
которой будет готово согласиться человечество. Компания British Petroleum рассматривает
3 сценария: 1) business as usual с постепенным сокращением эмиссии CO2 с нынешних 34
до 30 млрд тонн к 2050 г.; 2) быстрое сокращение эмиссии до 10 млрд тонн к 2050 г.
(примерно на 70 %); и 3) совсем фантастический сценарий «чистого нуля», где выбросы
снижаются на 95 %. Для этого необходим рост цены тонны эмиссии (в 7–10 раз) и еще
бóльшая поддержка альтернативной энергетики; это позволит ограничить среднее
повышение температуры к 2100 г. на 2 °С в сценарии 2 и 1,5 °С в сценарии 3.
Первый сценарий — основной прогноз BP, второй и третий — попытки рассчитать,
что будет, если человечество договорится об активных мерах по предупреждению
глобального потепления (вероятность реализации сценариев BP не оценивает; см. Таблицу
4 с основными параметры сценариев 1 и 2). При этом даже основной прогноз предполагает
постепенную декарбонизацию после середины 2020-х годов.

Во всех сценариях BP резко вырастает доля электричества в суммарном
энергопотреблении. Газ более резистентен к климатическим тревогам. Пик потребления
газа ожидается ближе к 2040 г., затем он будет стагнировать. По прогнозу BP, в основном
сценарии спрос на газ в 2050 г. превысит нынешний уровень более чем на 30 %, а в случае
быстрой смены приоритетов будет примерно ему соответствовать. Газ с высокой
вероятностью будет способствовать переходу к более чистой энергетике, помогая
минимизировать потребление угля и нефти. В базовом прогнозе BP доля возобновляемых
источников в мировом энергобалансе с нынешних 5 % увеличится к 2050 г. более, чем до
20 %, а в более «зеленых» сценариях достигнет 40–60 %. Судьба углеводородной
энергетики находится сейчас в обратной зависимости от развития возобновляемой: чем
больше будут успехи второй, тем быстрее будет сжиматься доля первой (особенно в части
нефти и угля).

Дальнейший темп снижения спроса на нефть во многом будет зависеть от роста
энергоэффективности и скорости распространения электромобилей. Если сейчас на нефть
приходится более 90 % потребляемой транспортом энергии, то в 2050 г. она упадет ниже
80 % в базовом сценарии прогноза BP и почти до 20 % и 40 % соответственно в сценариях 3
и 2. Доля легковых и грузовых автомобилей, передвигающихся на электричестве, в базовом
прогнозе достигнет к 2050 г. 30 %, а в сценарии резкого сокращения выбросов — примерно
75 %. Одновременно почти в 1,5 раза возрастет эффективность двигателей. Потребление
нефти транспортом будет снижаться начиная с конца 2020-х гг. Транспорт будет все в
большей мере работать на электричестве, биотопливе и водороде.
Даже если правительства ограничатся уже принятыми мерами по поддержке
низкоуглеводородной энергетики, спрос на нефть практически перестанет расти с начала
2030-х гг., полагает Международное энергетическое агентство, а цена останется примерно
на уровне $60. Если потепление климата будет ограничено 1,65 °С (вероятность — 50 %),
спрос на нефть уже к 2040 г. упадет примерно на 30 %, а цена — до $40. По оценке
аналитического центра Carbon Tracker и Центра развития ОЭСР, при переходе на
траекторию устойчивого развития уже в ближайшие 20 лет нефтегазовые доходы
бюджетов могут снизиться вдвое.
Пик потребления бензина был пройден в 2019 г., полагает МЭА, дальше оно будет
только снижаться; спрос на нефть поддерживает нефтехимия. Количество электрокаров в
мире, по прогнозу МЭА, уже к 2026 году достигнет 60 млн (а годовые продажи — 12 млн),
что будет вести и к снижению спроса на нефть. Многие страны уже установили сроки
запрета продажи автомобилей внутреннего сгорания: Норвегия (2025), Нидерланды (2030),
Великобритания (2035), Франция (2040) и т. д. В Калифорнии запрет вступит в силу с 2035 г.
Не отстает от тренда и Китай: по прогнозу МЭА, в 2026 г. половина электрокаров в мире
будут ездить в Китае. Мировые автоконцерны уже перестраиваются на выпуск
электрокаров, а BP оборудует электрические зарядные станции на своих заправках.

Темпы декарбонизации будут зависеть от политических мер, которые предпримут
политики, а они, в свою очередь, будут определятся изменениями в общественных
предпочтениях.
Разумеется, из трех сценариев BP наиболее вероятен сценарий «business as usual»,
не требующий резкой смены приоритетов. Он сулит примерно 4-кратный рост доли
возобновляемых источников в энергобалансе, снижение доли угля почти на 1/3,
значительный рост газа и снижение доли нефти в энергопотреблении примерно на 20 п. п.
Этот прогноз предполагает медленное снижение спроса на нефть, начиная с 2030-х гг. В
этом случае к 2040 г. отрасли, чтобы удовлетворить спрос, придется поставлять на рынок
порядка 38 млн барр. в день нефти из неиспользуемых сейчас месторождений
(глубоководная и сланцевая нефть). Единственный сценарий, всерьез угрожающий
развитию нефтяной отрасли — это если глобальные лидеры договорятся сдержать темп
потепления на уровне 1,5 °С 27. В этом случае может потребоваться сокращение добычи на
четверть и множество других шагов, сильно меняющих мировую экономику. Тогда в
следующие 30 лет спрос на нефть сильно снизится: доля углеводородов в глобальной
энергетике упадет более, чем наполовину.
Однако в последние годы политическое давление в этом направлении нарастает. В
декабре 2019 г. Европейская комиссия одобрила «Зеленый курс для Европы» — стратегию,
отразившую сдвиг в общественных настроениях и рост политического влияния «зеленых»
партий. Стратегия предполагает превращение ЕС в углеродно нейтральную территорию к
2050 г. Инвестиционный план стратегии подразумевает мобилизацию примерно 1 трлн
евро для финансирования перехода к экологически нейтральной экономике. Кроме того,
ЕС планирует уже с 2022 г. ввести трансграничный углеродный налог, который может

затронуть почти 42 % российского экспорта и составить порядка $3–5 млрд в год в начале и
порядка 8 млрд евро — к 2030 г.. Европейские товаропроизводители несут схожие
издержки с 2005 г., благодаря чему в 2018 г. выбросы в Европе были на 23 % ниже, чем в
1990 г. Налог вынудит страны-экспортеры принимать аналогичные программы,
направленные на ограничение выбросов (в Китае такое законодательство уже создано, а в
России еще нет).
Новый толчок к зеленому переходу даст победа Байдена на американских выборах
президента: он планирует инвестиции в $2 трлн в американскую энергетику с целью
сделать ее углеродно нейтральной к 2035 г. Даже нефтяные лоббисты из American
Petroleum Institute были вынуждены поддержать идею введения в США системы платы за
выброс СО2.
Подобные политические решения дают сигнал инвесторам о перенаправлении
инвестиций от традиционных к возобновляемым источникам и технологиям
энергосбережения. Во всяком случае резкое снижение потребления углеводородов
рассматривается уже не как «экстремистский» сценарий, предлагаемый «зелёными», а как
вполне реалистичный вариант развития событий, который требует лишь больших
инвестиций.


Последствия «зеленого» сценария


Для России такой сценарий станет неприятной неожиданностью. Инвестиции в
возобновляемую энергетику у нас находятся на очень низком уровне, а доля
углеводородных доходов и в экспорте, и в бюджете очень высока. Если реализуется
сценарий сдерживания глобального потепления на уровне 1,5 °C, Россия лишится
значительной части доходов, причем не краткосрочно, как бывает при очередных скачках
цены нефти, а в долгосрочной. Это приведет к значительному обеднению «нефтегазовой
сверхдержавы» и необходимости поиска новой социально-экономической идентичности.

Пока российские чиновники говорят, что разговоры о «мире без нефти» — западная
пропаганда. Нефть обеспечивает России почти половину экспортных доходов; в бюджете
нефтегазовые доходы составляют около 40 %. Уголь тоже важная статья экспорта: Россия
третий в мире экспортер угля. Снижение цены нефти до $25–30 на 3–5 лет — это, по оценке
российского Минфина, потеря бюджетом доходов в размере 4–11 % ВВП.
Наиболее перспективная зона добычи нефти для России, арктический шельф,
характеризуется высокой себестоимостью. Инвестиции в новые нефтегазовые проекты,
запланированные и осуществляемые российскими госкомпаниями, будут в этом сценарии
лишь толкать цену нефти вниз. Могут оказаться как правильными, так и провальными 10-
триллионные инвестиции «Роснефти» в проект «Восток ойл», отмечает Fitch Ratings:
понадобится ли рынку столько нефти?
Точно оценить сейчас скорость отказа мира от углеводородов невозможно, как
невозможно предсказать поведение инвесторов и традиционных производителей нефти.
Очевидно лишь, что переход к низкоуглеводородной экономике уже начался. Удар этого
перехода по России может оказаться значительно сильнее, чем снижение цен на нефть в
середине 1980-х, которое привело к краху СССР.

(To be cjntinued)


Добро пожаловать! Вы первый раз здесь?

Что вы ищете? Выберите интересующие вас темы, чтобы улучшить свой первый опыт:

Применить и продолжить