Получайте новости с этого сайта на
pushkarev igor

застой 2 (cont 3)

Предыдущая часть

Константин Сонин,  профессор Чикагского университета и НИУ ВШЭ

МОДЕЛЬ БЕЗ РОСТА И РАЗВИТИЯ
  В 2021 году экономическая проблема в России – это не проблема выбора на
развилках, а в том, что нет никакого движения по дороге, на которой развилки могли бы
встретиться. Нет такой экономической модели роста, на которую Россия сейчас бы
ориентировалась. Во всяком случае, такой модели нет среди уже существующих. Можно
сказать, упрощая, что российская экономика в 2010-е не просто стагнирует — она
ориентируется, в качестве цели и идеала, на модель без роста и развития.
Между тем, вопрос выбора, пусть неформального, какой-то модели развития — это
не то, что решается само собой. Стагнация, топтание на месте может продолжаться
десятилетиями — у всех перед глазами пример Аргентины, доля которой в мировом ВВП
снижалась 100 лет, все двадцатое столетие.
Куда сейчас движется российская экономика? Нынешняя модель – это определенно:
(а) не модель экспортно ориентированного роста (Германия, Япония, «азиатские
тигры», Китай): основной отличительный признак — она никак не ориентирована на
экспорт (за исключением сырья), механизмы заимствования технологий, которые должны
поощряться в этой модели, напротив, всячески блокируются — и де факто, и
законодательно;
(б) не модель автаркического социалистического, планового роста (СССР в 1920–
1930-е, 1950–1960-е гг.): основной отличительный признак — нынешняя модель основана
принципиальным образом на частной собственности (даже если этим частным
собственником является чиновник), к плановой социалистической модели невозможно
перейти без революционных изменений в виде изъятия частной собственности.
Заметим, что про автократический рост вообще неясно: возможен ли вообще
устойчивый современный рост в условиях автаркии, даже в социалистической экономике,

помимо сугубо восстановительного (СССР в указанные периоды)? И ответ, судя по всем
имеющимся данным: нет, невозможен. Но наша экономика вполне капиталистическая, так
что это, реально, «невозможность пути», а не «невозможность успехов на этом пути».
Практически все исторические примеры устойчивого экономического роста в
недемократических режимах (Россия в конце XIX века, СССР в 1920–1930-е, Япония после
1945-го, «азиатские тигры», Китай после 1980-го, Вьетнам после 1990-х) — это рост в
условиях дешевой рабочей силы (перетекающей из деревни в город). В России XXI века
этой дешевой рабочей силы нет и в помине — наоборот, она дорогая во всех сегментах
рынка труда (относительно производительности). Можно не обращать внимание на
«демографию» — важно лишь, что ни при каких реалистичных сценариях в России не будет
избыточной, и, значит, дешевой рабочей силы.
На десятки примеров роста по модели (а) или (б) найдется пара примеров
авторитарного роста без «перетока из города в деревню» и «эспортоориентированности».
Важный пример – «испанское экономическое чудо» (1958–1975), но основные реформы,
приведшие к этому — радикальное открытие и либерализация экономики (многократное
увеличение прямых иностранных инвестиций). В России–2021 ни то, ни другое не считается
целями государственной политики.
Казалось бы, источником роста могла бы быть концентрация капитала и целевые
инвестиции (за счет государственного контроля над наиболее крупными предприятиями),
как в тех же "азиатских тиграх" и Испании. Но отсутствие открытости и, более глобально,
постоянное ограничение возможностей по заимствованию технологий делает
концентрацию капитала бессмысленной. Можно, как в СССР в 1970-е, довести прирост
инвестиций до 7 % в год, и они будут давать все тот же 1% роста ВВП.
«Открытость экономики» — расплывчатое понятие, потому что может включать в
себя и экспортоориентированность при защищенном внутреннем рынке, и наоборот,
открытость для прямых иностранных инвестиций. В любом случае это подразумевает
относительно свободное движение талантов через границу и относительно либеральную
среду внутри страны. Как показал опыт СССР 1970–1980-х, масштабное заимствование
технологий, не подкрепленное развитием человеческого капитала, не помогает росту.
Конечно, архаическое устройство политического режима — тормоз на пути
экономического роста. Однако самым прямым источником нынешней стагнации является

не недемократичность сама по себе, а всё увеличивающаяся закрытость и автаркичность
экономики. Поскольку переход к модели (б) невозможен без экономической революции
— насильственной экспроприации частной собственности, есть вообще только один выход
из стагнации — в сторону экспорториентированности и догоняющего развития, которое
при капитализме невозможно без открытости.

Наталия Орлова, главный экономист Альфа-банка

ПЕРЕРАСПРЕДЕЛИТЕЛЬНАЯ МОДЕЛЬ И РАВНОВЕСИЕ НИЗКОГО РОСТА

  Модель перераспределения: низкий рост как сознательный
выбор
Хотя низкие темпы роста российской экономики РФ ведут к снижению ее доли в
мировой экономике, можно считать, что отказ от роста является сегодня частью
рационального выбора. Этот выбор сделан в силу следующих факторов:
(1) в начале 2000-х наличие внешних долгов, особенно долгов перед международными
организациями и межправительственных долгов, было фактором, ограничивающим
возможность президента и правительства формировать тот экономический курс,
который им представлялся предпочтительным (в частности, наращивать военные
расходы или/и увеличивать социальные выплаты);
(2) к 2008 году в России активно прорабатывалась концепция формирования
международного финансового центра, но кризис 2008 г., когда из
правительственного фонда объемом около 250 было потрачено порядка 100 млрд
долл., показал, что включенность в международные финансовые рынки может быть
чревата резким разворотом международных капиталов: даже в ситуации, когда
мировой кризис запускается экономическими проблемами в США, как это было в
2008 году, доллар все равно остается тихой гаванью, а рынки других стран страдают
из-за перетока капиталов в долларовые активы;
(3) переговоры по ВТО, куда Россия вступила в 2012 г., в теории открывали
нефинансовый канал интеграции России в мировую экономику, но поскольку доступ
на зарубежные рынки можно было получить только в обмен на открытие
внутренних рынков, выбор был сделан в пользу интеграции только через канал
торговли сырьем при сохранении общей закрытости экономики;
(4) взамен курса на интеграцию в европейские рынки был взят курс на более активную
торговую интеграции с Китаем — доля торговли с ним растет с 2008 г., и эта
тенденция ускорилась с 2015 г.; 2018 г. стал первым, когда сальдо торговли

Российской Федерации с Китаем вышло в положительную зону. Кроме того,
взаимодействие с Китаем структурно сочетается с желанием правительства РФ
усиливать государственные компании и укрупнять размер компаний.
С учетом угроз, связанных с увеличением добычи сланцевой нефти и проявившихся
после 2010 г., с 2014 г. модель российской экономики становится в ярком виде
перераспределительной:
(1) перераспределение в пользу экспортного сектора. По сравнению с уровнем 2013 г.,
объемы российского экспорта выросли на 15 %, в то время как уровень ВВП в
постоянных ценах увеличился всего на 3 %, а инвестиции в основной капитал
сократились на 9 %;
(2) перераспределение доходов населения. Доходы населения достигли пика в 2013 г. и
с тех пор сократились на 10 % (по состоянию на 2020 г.), при этом зарплаты (выплаты
в официальном секторе) в реальном выражении продолжали расти и с 2013 г.
увеличились на 11 %. Такая динамика отражает перераспределение доходов рантье
(через снижение процентных ставок в экономике, которое привело к снижению
доходов от финансовых вложений и доходов от аренды недвижимости),
предпринимателей и занятых в теневом секторе (доходы которых учитываются в
прочих доходах) к наемным работникам крупного бизнеса и госсектора.
Дополнительные аспекты перераспределения — это пенсионная реформа 2018 г. (с
учетом значительной доли работающих пенсионеров повышение пенсионного
возраста, по сути, сократило уровень доходов работников старших возрастов) и
повышение подоходного налога до 15 % с 2021 года на группы с высоким уровнем
доходов (более 5 млн руб. в год). Бенефициары этой траектории — занятые в крупных
госкомпаниях;
(3) перераспределение внутри корпоративного сектора. С 2014 г. Россия стимулировала
импортозамещение — в сегменте розничной торговли продовольствием доля
импорта снизилась с 36 до 28 % с 2013 по 2020 г., в непродовольственном сегменте
доля импорта снизилась с 44 до 39 % за аналогичный период (данные Росстата).
Пандемия 2020 г. существенно повысила привлекательность стратегии
импортозамещения, так как предприятия, вовлеченные в международные цепочки

добавленной стоимости, столкнулись с более сложной ситуацией из-за разрывов в
поставках. Бенефициары этого канала перераспределения — российские компании;
(4) перераспределение между частным и государственным секторами. С 2013 г.,
несмотря на сохранение стабильно низкого уровня инвестиций в основной капитал
(на уровне 22 % за последние 5 лет), в России было реализовано большое число
крупных строительных проектов – от строительства инфраструктуры Сочи для
Олимпиады 2014 г. до строительства Крымского моста. Часть этих проектов была
реализована за счет средств частных инвесторов, хотя план проектов изначально
разрабатывался в логике государственной политики. Такой подход позволяет
стягивать частные финансовые ресурсы в направлении реализации государственных
проектов;
(5) перераспределение инвестиционных ресурсов в ограниченный круг регионов. Если в
2000–2011 гг. на один регион с падающими инвестициями в основной капитал в
среднем приходилось 15 регионов, где инвестиции росли, то с 2013 г. на один регион
с падающими инвестициями приходится в среднем только 2 региона с растущими
инвестициями. Доля инвестиций в основной капитал в Москве и Московской области
в общем объеме инвестиций по стране выросла с 15 % в 2013 г. до 20 % в 2018 г.;
(6) опыт 2020 г. можно также считать опытом перераспределения расходов населения с
внешних рынков (зарубежный туризм) в пользу внутреннего потребления. Масштаб
перераспределения составил порядка 2 % ВВП.
Равновесие низкого роста
Если посмотреть на данные Росстата с 2013 г., то нынешняя модель представляется
устойчивой — доля прибыли в экономике остается около 40 %, а доля доходов трудовых
ресурсов — около 47 %. Эти цифры меняются мало: изменение этой модели в пользу
повышения доли трудовых ресурсов было бы невыгодным бизнесу. Поэтому можно
говорить, что, сохраняя текущую модель, государство гарантирует себе поддержку
бизнеса. Открытие этой модели, например, через приход иностранного капитала в Россию,
могло бы, с одной стороны, повысить стоимость труда, с другой стороны, вынудить
российские компании тратить большие объемы средств на инвестиции (сейчас около 3 %
ВВП в год идет на дивидендные выплаты).

Одновременно низкий уровень инвестиций сохраняет низкой стоимость трудовых
ресурсов при сохранении их низкой квалификации: по оценкам компании BCG от 2017 г.,
35 % рабочей силы занято низкоквалифицированным (skill) трудом (15–18 % в развитых
странах), а интеллектуальным (knowledge) трудом в России занимается 17 % рабочей силы
(29 % в Германии, 45 % в Великобритании, 34 % в Сингапуре). Более высокий уровень
инвестиций, требующий повышения квалификации и приводящий к более высокому
уровню безработицы среди малообразованного населения, может стать и социальной
проблемой, которой правительство хотело бы избежать.
Экономической задачей нынешней модели является извлечение максимальной
доходности из сырьевых сегментов и формирование на базе этих доходов финансовой
подушки, которая в будущем может быть использована государством. Логика
формирования государственных финансовых сбережений выглядит оправданной, если
считать, что (1) частный бизнес не будет вкладывать средства внутри страны, а скорее будет
экспортировать капитал; (2) иностранные компании не принесут в РФ новые технологии, а
будут только использовать ее ресурсы и (3) технологии можно будет купить, когда они
будут разработаны и массово внедрены в развитых странах, по аналогии с догоняющим
развитием РФ в 2000-е годы.
Сценарии и стратегии экономической политики
Самой большой долгосрочной проблемой текущей модели является снижение
качества человеческого капитала. Вполне возможно, что к моменту, когда в мире
произойдет технологическая революция, качество основной части российской рабочей
силы не будет соответствовать новым навыкам, и это может в свою очередь ограничивать
возможности компаний по переходу на новые технологии. Это оставит страну в
инерционном сценарии продолжающейся стагнации.
В нынешней модели возможным вариантом текущих действий было бы:
(1) реализация мер, направленных на сохранение качества человеческого капитала:
повышение ставки социальных отчислений на физический труд и ее обнуление в
профессиях нефизического труда; эта мера могла бы дать фискальный сигнал на
желание правительства сохранять/повышать уровень квалификации населения;

(2) стимулирование инвестиций в малые и средние предприятия через вложения личных
пенсионных накоплений: в ряде стран сейчас практикуются меры по использованию
частых пенсионных накоплений либо для создания бизнеса (Великобритания), либо для
инвестиций в строительство/покупку первичного жилья (Новая Зеландия, Швейцария);
в некоторых странах (Новая Зеландия) правительства выделяют дополнительные
средства к тем ресурсам, которые есть у физического лица, чтобы стимулировать
использование сбережений в нужные сегменты;
(3) с секторальной точки зрения разумной выглядит ставка на медицину как на сектор,
услуги которого можно было бы предлагать на евразийском рынке, который бы
требовал достаточно высокого уровня квалификации человеческого капитала и в
который можно было бы направлять государственные инвестиции. Инвестиции в
медицину вообще выглядят перспективным трендом в свете общемирового старения
населения и необходимости поддерживать адекватный уровень услуг в этом сегменте.
В перспективе наличие высокоразвитого медицинского сектора поможет удержать в
стране часть средств населения, которые в будущем могут тратиться в других странах.
Позитивный для российской экономики сценарий с большой вероятностью будет
экзогенным и может быть связан либо с сохранением высокого глобального спроса на
энергоносители, либо с усилением роли Китая в мире, благодаря чему Россия выиграет от
усиления торговых связей с КНР. По сути, этот сценарий будет означать увеличение
экспортных доходов РФ и, как следствие, возможность направить часть этих средств на
повышение уровня жизни.
Кризисный сценарий — это сценарий значительного роста издержек на ликвидацию
техногенных катастроф или на поддержание износа основных фондов, который будет
провоцировать снижение экономической активности негосударственного сектора. Это
сценарий снижения нормы прибыли российского бизнеса и, как следствие,
разбалансировки текущего равновесия.
Еще один негативный сценарий — внешний шок, который может подорвать основу
сохранения инерционного сценария, например, если цены на сырье резко и надолго
снизятся, то есть если изменится структура сырьевого потребления, создавая потребность
государства в поддержке отраслей и занятых в них людей при том, что налоговые
поступления от этих отраслей упадут. Значительное обеднение населения через рост
инфляционного давления при значительном ослаблении курса приведет к росту

социального недовольства. Это сценарий значительного сжатия экономики, которая не
успеет перестроиться на новые технологии.
С высокой вероятностью экономическая политика будет ориентироваться на
инерционный сценарий, в рамках которого правительство продолжит поиск возможных
опций для перераспределения потоков внутри экономики. Вероятными направлениями
политики будут: 1) новый раунд импортозамещения, по аналогии с 2014–2016 гг.; 2)
повышение подоходного налога на более широкой круг плательщиков; 3) стимулирование
государственных инвестиций за счет создания спецпула средств предприятий либо в виде
через их добровольное участие, либо через повышение налогов для формирования такого
инвестиционного пула. Это сценарий удержания экономики в состоянии «низкого роста»
(1–2 % в год).
Второй возможный сценарий связан с попыткой экономических властей ускорить
экономический рост путем смягчения политики, в основном монетарной. Это плохой
вариант, который приведет к разбалансировке ситуации. Ограничения роста связаны с
низким уровнем технологий и нехваткой трудовых ресурсов, поэтому попытки
стимулировать его смягчением монетарной политики или (что менее вероятно)
смягчением бюджетной политики приведут к росту оттока капитала и усилению
инфляционного давления. Такая политика сделает российскую экономику более уязвимой
к внешним шокам.

Сергей Алексашенко, экономист, заместитель министра финансов и первый
заместитель председателя ЦБ РФ в 1995–1998 гг.

«КРАСНЫЕ ЛИНИИ» И СТРУКТУРНЫЕ ОПОРЫ ВЯЛОГО РОСТА


   На мой взгляд, у путинской России никогда на протяжении 20 лет существования не
было внятной модели роста. Период 2000– 2008 гг. стал результатом сочетания нескольких
благоприятных факторов, которые сменяли друг друга (девальвация 1998 г.; «плоды
приватизации» — рост добычи нефти (на 50 %) и металлов (на 30–35 %) в 2000–2004 гг.;
рост цен на нефть, бурные внешние заимствования), но которые даже при повторении
(девальвация 2009 г. или 2014–2015 гг., рост цен на нефть в 2010–2014 гг.) не смогли
привести к сопоставимым темпам роста в силу разрушения институциональной структуры
государства. Поэтому говорить о восстановлении модели роста просто не имеет смысла,
нельзя восстановить то, чего не было.

«Красные линии» президента Путина по странному стечению обстоятельств
совпадают с теми ограничениями для роста российской экономики, преодоление которых
(одного или нескольких) могло бы привести к выходу из состояния вялости (средний рост
на уровне 2 %). К ним относятся:

1) политическая конфронтация с Западом, экономическая и технологическая
автаркия;
2) огосударствление «командных высот» в экономике (их становится все больше и
больше);
3) отсутствие верховенства права и, как следствие, незащищенность прав
собственности;
4) отсутствие политических институтов для защиты интересов различных слоев
частного бизнеса.
Поскольку эти «красные линии» начерчены лично Владимиром Путиным, то на их
«порозовение» или смещение надеяться вряд ли имеет смысл. Более того, хорошо видно,
что по мере старения Путина его взгляды (или их интерпретация ближайшим окружением)
становятся все более и более реакционными.
Существующая экономическая система является неэффективной, но это не означает,
что она является неустойчивой. Ее устойчивость базируется на стабильно растущем спросе
на сырье со стороны мировой экономики, а также на свободе цен и валютного курса,
которые позволяют абсорбировать внешние шоки, связанные с изменением мировой
конъюнктуры. Путинская экономическая система может спокойно просуществовать 15–20
лет, если Путин проживет столько и будет в состоянии сохранять контроль над
политической системой, или же на его место придет преемник, который сможет сохранить
контроль одновременно над политической системой и репрессивным аппаратом. В
принципе, этот период может быть и больше, но по всем оценкам в районе 2035–2040 гг. в
мире произойдет радикальный перелом, который приведет к падению спроса на нефть,
что вызовет серьезнейший долгоиграющий кризис в России.
Единственным вариантом ускорения темпов роста в рамках существующей системы
является наращивание инвестиций, которые будут финансироваться за счет средств,
которые сегодня накапливаются в ФНБ. По прогнозам Минфина, при текущем уровне цен
на нефть ($60–70/барр.) ежемесячно ФНБ может пополняться на 180–200 млрд рублей.
Поскольку сегодня 7 %-я планка отношения ликвидной части ФНБ к ВВП уже пройдена, то
можно предположить, что в пределе все эти средства (2 % ВВП в год) могут пойти на
инвестиции. При прочих равных условиях это будет эквивалентно 1–1,2 % дополнительного
роста (с учетом импорта оборудования), что, однако, не приведет к аналогичному росту

доходов населения. Но сегодня эта проблема, хотя и стоит на повестке дня, не осознается
как самостоятельная — считается, что рост ВВП автоматически будет приводить к
аналогичному росту доходов населения.

Владимир Гимпельсон, профессор НИУ ВШЭ

СРЕДНЕСРОЧНЫЕ ВЫЗОВЫ «РАВНОВЕСИЯ СТАГНАЦИИ»:ЭКОЛОГИЯ, ЭНЕРГЕТИКА, ДЕМОГРАФИЯ
Стратегические вызовы и сценарии
Я полностью согласен с тем, что задача ускорения роста экономики сейчас просто не
стоит. Если главная цель — сохранить власть, то такая цель как рост отходит на второй, а
может и на третий план. Особенно если реформы, ведущие к росту, эту власть подрывают.
Возможно, российские власти попытаются соорудить свою «модель» как в гоголевской
«Женитьбе» — по чуть-чуть отовсюду. На волне цифровизации, возможно, появились
иллюзии реинкарнации Госплана на новой технологической основе. Но очевидно, что это
не сработает. Как можно расти, закрывшись от мира и новых идей, непонятно.
Мне кажется, что стратегия экономического роста должна предполагать
идентификацию источников этого роста на перспективу. Долгосрочные прогнозы, в свою
очередь, предполагают, что мы знаем эти источники в отдаленном будущем. Поскольку мы
этого точно знать не можем, то полагаемся на определенные сценарии — изменения во
внутренних и внешних условиях развития. Их выбор — вопрос во многом политико-
экономических приоритетов прогнозистов. Дело не только в значениях конкретных
параметров, но и в выборе самих учитываемых параметров. Когда мы ожидаем
преемственность и инерцию в трендах, то это менее важно, но когда сами тренды могут
сильно ломаться, то это становится важным. Поставив на ошибочный сценарий, можно
долго двигаться в тупик.
Ситуация на горизонте 10–15 лет для России полна тумана. Но если не лезть в
сложные политико-экономические вопросы, а ограничиться «простыми», то надо
предвидеть тенденции, связанные с климатом, энергетикой и демографией. Они, как ни
странно, оказываются сильно связанны между собой.
Новые экологические стандарты и новые технологии, порождаемые во многом
климатической повесткой, к которым сегодня активно поворачивается весь развитый мир,

означают глубокие отраслевые сдвиги в производстве и потреблении — тектоническое
смещение в сторону возобновляемой энергетики и кажущейся отсюда неизбежной в этом
случае диверсификации экономики. В такой экономике роль традиционных
энергопроизводящих гигантов сокращается и, соответственно, падает их политическое и
лоббистское влияние. Конечно, они легко не сдадутся и будут до последнего
сопротивляться. Это сопротивление уже началось и его эхо часто отдается в публикациях о
том, что климатическая повестка — чуть ли не «антироссийский заговор», о том, как вредны
новые экологические технологии, и о том, что спрос на углеводороды почти вечен. В этом
нет ничего удивительного — бенефициары традиционных технологий всегда до
последнего сопротивляются приходу новых. Если они приближены к власти и/или слиты с
ней, то их влияние здесь велико. Так в свое время прозевали сланцевую революцию.
Но как бы наши власти ни укрепляли свою «суверенность», эти сферы глобальны.
Мы видим, как быстро меняется европейский энергобаланс и как производители
автомобилей переориентируют свое производство. Если Европа, а за ней Китай, сокращают
потребление углеводородов и утверждают новые экологические стандарты, то никакие
поправки в конституцию не помогут. Мы останемся со своим ископаемым топливом и
масштабным производством неэкспортабельного неликвида.
Если же мы принимаем сценарий эколого-энергетического перехода как реальность
на протяжении ближайших 10–15 лет, то тогда вопрос: как должна уже сейчас меняться
структура экономики? Какова в ней роль инноваций, R&D, образования? Какова роль
стартапов и малого бизнеса? Очевидно, что она высокая. Тогда как должна строиться
политика в этом отношении и как в отношении «старых» отраслей, под дудку которых
власть танцевала все прошедшие годы? Пока мы видим движение в обратном
направлении. Для новой экономики нужна новая рабочая сила — молодая, образованная,
критически мыслящая, независимая. Я оставляю за рамками данного обсуждения два
последних условия, хотя они критически важные, и сосредоточусь на первых двух, которые
возвращают нас к демографии.
Демографический шок и экономический рост
Вернемся к «золотому» периоду экономического роста 2000-х гг. За период с 2000
по 2008 г. ВВП вырос на 65 %. Объяснения известны: рост цен на углеводороды и сырье,
наличие свободных мощностей, девальвированный рубль, грамотный макроменеджмент,

некоторые реформы. Я добавлю сюда еще один фактор — экономика за этот период
получила почти 7 млн дополнительных работников, не считая временных гастарбайтеров),
то есть занятость увеличилась почти на 10 %. Значительная часть этого прироста пришлась
на молодых и образованных людей (а остальная — на людей старших возрастов,
вернувшихся на рынок труда), чья производительность была намного выше, чем
производительность тех, кто покинул рынок труда (этот труд был еще относительно
дешевым). Но если даже предположить, что производительность труда была средней, то
это все равно дает десятую часть прироста 2008 г. по отношению к 2000-му. Всемирный
банк относит на счет демографического дивиденда почти треть роста ВВП за период 1997–
2011 гг. Эта оценка близка вкладу демографического дивиденда в других странах
(Восточная Азия и Индия). Очевидно, благоприятные демографические тенденции были
комплементарными по отношению к другим факторам роста.
По-видимому, демографический дивиденд закончился вместе с нашим ростом.
Точнее, рост закончился по истощении дивиденда. Я не имею в виду причинно-
следственные связи. В 2008–2019 гг. численность занятых оставалась практически
неизменной (увеличилась на 1 %), а доля молодых работников с высшим образованием
снизилась на 0,5 п. п.
При прогнозировании занятости на горизонте 10–15 лет гораздо меньше
неопределенности, чем при прогнозировании цен на энергоресурсы и будущих
экологических стандартов. Все, кто выйдут на рынок в эти годы, уже родились и даже ходят
в школу. Уровни занятости, определяющие долю населения по возрастным группам в
занятости, весьма стабильны и могут как-то варьироваться только для младших и старших
возрастных групп. Это позволяет нам определить численность и структуру занятых с
поправками на изменение образовательной структуры, влияющие на уровни занятости,
достаточно точно.
Что мы в итоге видим? Оценки, полученные на основе среднего демографического
сценария Росстата, не обещают увеличение численности занятых. Согласно одному
прогнозу, существенного сокращения скорее всего не будет, но не будет и увеличения.
Согласно другому, их численность к 2030 г. может сократиться до уровня начала нулевых
годов, потеряв до 8–10 % работающих по сравнению с 2015 г. (разница в прогнозах связана

с различиями в гипотезах влияния пенсионной реформы на уровень занятости). Это
много, но переносимо, поскольку не произойдет одномоментно. Однако за чей счет это
произойдет? Если сократится пожилая часть рабочей силы, отличающаяся низкой
производительностью и занимающая плохие рабочие места, то для производительности
особого ущерба не будет. Но если это сокращение случится за счет молодых, то это намного
хуже. Это чувствительный антидивиденд.
Анализ будущей возрастной структуры рабочей силы однозначно указывает на
второй вариант. Здесь вырастает целый букет проблем: старение населения ведет к
увеличению демографической нагрузки, сдерживает рост производительности труда,
подрывает инновационный потенциал общества и «дух предпринимательства»,
увеличивает госрасходы на социальные цели, отрицательно влияет на норму сбережений
и т. д.
В 2000-е гг. общее увеличение численности занятых сопровождалось увеличением
численности работников в возрасте от 25 до 40 лет. Их прирост был значительным — почти
4 млн человек. В следующие 10–15 лет процесс будет обратным — численность этой
возрастной группы среди занятых к 2030 г. сократится (по отношению к концу 2010-х)
примерно на четверть, или на 10 млн! Это означает, что сократится и приток работников с
высшим образованием. По нашим оценкам, доля в возрасте до 40 лет и с высшим
образованием в общей занятости сократится до уровня примерно 2005–2006 гг. Это
сделает их труд очень дорогим! Но именно эта возрастная группа движет технический
прогресс, разрабатывает и распространяет новые технологии. Например, средний возраст
российских программистов — около 30 лет. Единственное, что здесь «утешает», что этот
процесс «размоложения» будет идти постепенно, давая шанс для какого-то
приспособления.

На выходе мы получаем менее динамичное общество, не готовое к быстрому
освоению достижений технического прогресса. Как эффективно решать проблемы,
связанные со старением населения, до сих пор нет никто толком не знает, эта ситуация
является новой в том числе и для развитых стран. Что будет в подобных условиях с
экономическим ростом, пока неясно.
Приоритетная для властей стратегия, судя по всему, заключается в максимальном
наращивании инвестиций в указанных ими точках (точках роста?) — что-то типа
промышленной политики Японии в 1950–1960-е годы и восточно-азиатских «тигров» в
1960–1970-е гг. Но такая стратегия предполагает заимствование технологий и экспортную
ориентацию (чего нет), наличие дешевой (а для инноваций — и молодой) рабочей силы
(чего нет) и наличие квалифицированной бюрократии, разбирающейся в экономике и
способной к самостоятельным решениям (чего тем более нет).
Эффекты ковида на перспективу тоже никто не может исключить. Кроме высокой
смертности, которая уже наблюдается, есть отложенные последствия, которые будут
чувствоваться годами: ненакопление социальных навыков из-за дистанцирования,
проблемы качества образования, последствия для здоровья и т. п. Любая стратегия роста
должна учитывать эти факторы не менее внимательно, чем те традиционные, что
учитываются в стабильных условиях.

To be cjntinued

Добро пожаловать! Вы первый раз здесь?

Что вы ищете? Выберите интересующие вас темы, чтобы улучшить свой первый опыт:

Применить и продолжить