Получайте новости с этого сайта на
pushkarev igor

АЗИАТЧИНА

Надысь  гражданин с кодовым позывным Alex заинтересовался вопросом: 

Alex pushkarev igor, а что ты имеешь против азиатчины? (https://zabanen.whotrades.com/...

Сразу коротко ответить было проблематично. Но мысль в голове вращалась (знаете как бывает,  проблемы решаются ночью, во сне, мозг-удивительная штука, радуйтесь, что он у вас есть) и вот как она оформилась.

Читаю мемуары Н.Никулина, рядового, прошедшего войну. Сразу скажу, описанное для меня не новость, но, как всегда, детали потрясают и подтверждают свои мысли и высказывания других авторов и публицистов. 

Вокруг книги разгорелось полно страстей. Чью сторону принять-решать каждый должен сам. Я допускаю некоторые неточности и преувеличения (за давностью лет и субъективностью). Но главное остается-Россия страна с азиатским нравом, хотя и стремится в Европу. Это значит, что волею случая оказавшиеся на вершине власти  правители, сами выходцы из народа, глубоко презирают остальной народ (хотя были и исключения, как же без них).  Об этом же говорит и Валерий Соловей через раз в своих выступлениях.

Ну и сам разношерстный народ. Он, конечно, со временем меняется в лучшую сторону, все больше места в нем занимает думающая часть. А вы сравните описание полувековой давности и нынешнее племя? Сильна разница?

Испытание войной раскрывает, вытряхивает наружу всю подноготную народа, конкретно каждого человека. И там можно встретить всю широту спектра характеров.

Азиатчина проявляется буквально во всем. В отношении правителей к народу, в поведении народа, в готовности к ситуации (как тут обойтись без русского "Авось"), в принятии решений, наконец, в распространенном стремлении некоторых представителей провести вокруг пальца других граждан (и даже государства).

Скажете, что все это было и в Европе? Возможно, когда-то. А что сейчас?


           ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ


"Мы приехали под Погостье в начале января 1942 года, ранним утром. Снежный покров
расстилался на болотах. Чахлые деревья поднимались из сугробов. У дороги тут и там виднелись свежие могилы – холмики с деревянными столбиками у изголовья. В серых сумерках клубился морозный туман. Температура была около тридцати градусов ниже нуля. Недалеко грохотало и ухало, мимо нас пролетали шальные пули. Кругом виднелось множество
машин, каких-то ящиков и разное снаряжение, коекак замаскированное ветвями. Разрозненные группы солдат и отдельные согбенные фигуры медленно ползли в разных направлениях.
Раненый рассказал нам, что очередная наша атака на Погостье захлебнулась и что огневые точки немцев, врытые в железнодорожную насыпь, сметают все живое шквальным пулеметным огнем. Подступы к станции интенсивно обстреливает артиллерия и минометы. Головы
поднять невозможно. Он же сообщил нам, что станцию Погостье наши якобы взяли с ходу в
конце декабря, когда впервые приблизились к этим местам. Но в станционных зданиях оказался запас спирта, и перепившиеся герои были вырезаны подоспевшими немцами. С тех пор
все попытки прорваться оканчиваются крахом. История типичная! Сколько раз потом приходилось ее слышать в разное время и на различных участках фронта!


       И все же жизнь в землянках под Погостьем была роскошью и привилегией, так как большинство солдат, прежде всего пехотинцы, ночевали прямо на снегу. Костер не всегда можно
было зажечь из-за авиации, и множество людей обмораживали носы, пальцы на руках и ногах, а
иногда замерзали совсем. Солдаты имели страшный вид: почерневшие, с красными воспаленными глазами, в прожженных шинелях и валенках. Особенно трудно было уберечь от мороза
раненых. Их обычно волокли по снегу на специальных легких деревянных лодочках, а для
сохранения тепла обкладывали химическими грелками. Это были небольшие зеленые брезентовые подушечки. Требовалось налить внутрь немного воды, после чего происходила химическая реакция с выделением тепла, держащегося часа два-три. Иногда волокушу тянули собаки
– милые, умные создания. Обычно санитар выпускал вожака упряжки под обстрел, на нейтральную полосу, куда человеку не пробраться. Пес разыскивал раненого, возвращался и вновь
полз туда же со всей упряжкой. Собаки умудрялись подтащить волокушу к здоровому боку
раненого, помогали ему перевалиться в лодочку и ползком выбирались из опасной зоны!
Тяжкой была судьба тяжелораненых. Чаще всего их вообще невозможно было вытянуть
из-под обстрела. Но и для тех, кого вынесли с нейтральной полосы, страдания не кончались.
Путь до санчасти был долог, а до госпиталя измерялся многими часами. Достигнув госпитальных палаток, нужно было ждать, так как врачи, несмотря на самоотверженную круглосуточную
работу в течение долгих недель, не успевали обработать всех. Длинная очередь окровавленных носилок со стонущими, мечущимися в лихорадке или застывшими в шоке людьми ждала
их. Раненные в живот не выдерживали такого ожидания. Умирали и многие другие. Правда, в
последующие годы положение намного улучшилось.
Однако, как я узнал позже, положение раненых зимою 1942 год а на некоторых других
участках советско-германского фронта было еще хуже. Об одном эпизоде рассказал мне в госпитале сосед по койке: «В сорок первом нашу дивизию бросили под Мурманск для подкрепления оборонявшихся там частей. Пешим ходом двинулись мы по тундре на запад. Вскоре дивизия попала под обстрел, и начался снежный буран. Раненный в руку, не дойдя до передовой,
я двинулся обратно. Ветер крепчал, вьюга выла, снежный вихрь сбивал с ног. С трудом преодолев несколько километров, обессиленный, добрался я до землянки, где находился обогревательный пункт. Войти туда было почти невозможно. Раненые стояли вплотную, прижавшись
друг к другу, заполнив все помещение. Все же мне удалось протиснуться внутрь, где я спал стоя
до утра. Утром снаружи раздался крик: «Есть кто живой? Выходи!» Это приехали санитары.
Из землянки выползло человека три-четыре, остальные замерзли. А около входа громоздился
штабель запорошенных снегом мертвецов. То были раненые, привезенные ночью с передовой
на обогревательный пункт и замерзшие здесь… Как оказалось, и дивизия почти вся замерзла
в эту ночь на открытых ветру горных дорогах. Буран был очень сильный. Я отделался лишь
подмороженным лицом и пальцами…»


       О неудачах под Погостьем, об их причинах, о несогласованности, неразберихе, плохом планировании, плохой разведке, отсутствии взаимодействия частей и родов войск кое-что говорилось в нашей печати, в мемуарах и специальных статьях. Погостьинские бои были в какой-то мере типичны для всего русско-немецкого фронта 1942 года. Везде происходило
нечто подобное, везде – и на Севере, и на Юге, и подо Ржевом, и под Старой Руссой – были свои Погостья…
   В начале войны немецкие армии вошли на нашу территорию, как раскаленный нож в масло. Чтобы затормозить их движение, не нашлось другого средства, как залить кровью лезвие
этого ножа. Постепенно он начал ржаветь и тупеть, и двигался все медленней. А кровь лилась и
лилась. Так сгорело ленинградское ополчение. Двести тысяч лучших, цвет города. Но вот нож
остановился. Был он, однако, еще прочен, назад его подвинуть почти не удавалось. И весь 1942
год лилась и лилась кровь, все же помаленьку подтачивая это страшное лезвие. Так ковалась
наша будущая победа.
Кадровая армия погибла на границе. У новых формирований оружия было в обрез, боеприпасов и того меньше. Опытных командиров – наперечет. Шли в бой необученные новобранцы…
– Атаковать! – звонит Хозяин из Кремля.
– Атаковать! – телефонирует генерал из теплого кабинета.
– Атаковать! – приказывает полковник из прочной землянки.
И встает сотня Иванов, и бредет по глубокому снегу под перекрестные трассы немецких
пулеметов. А немцы в теплых дзотах, сытые и пьяные, наглые, все предусмотрели, все рассчитали, все пристреляли и бьют, бьют, как в тире. Однако и вражеским солдатам было не так
легко. Недавно один немецкий ветеран рассказал мне о том, что среди пулеметчиков их полка
были случаи помешательства: не так просто убивать людей ряд за рядом – а они все идут и
идут, и нет им конца.
Полковник знает, что атака бесполезна, что будут лишь новые трупы. Уже в некоторых
дивизиях остались лишь штабы и три-четыре десятка людей. Были случаи, когда дивизия,
начиная сражение, имела 6–7 тысяч штыков, а в конце операции ее потери составляли 10–12
тысяч – за счет постоянных пополнений! А людей все время не хватало! Оперативная карта
Погостья усыпана номерами частей, а солдат в них нет. Но полковник выполняет приказ и
гонит людей в атаку. Если у него болит душа и есть совесть, он сам участвует в бою и гибнет.
Происходит своеобразный естественный отбор. Слабонервные и чувствительные не выживают.
Остаются жестокие, сильные личности, способные воевать в сложившихся условиях. Им известен один только способ войны – давить массой тел. Кто-нибудь да убьет немца. И медленно,но верно кадровые немецкие дивизии тают.
Хорошо, если полковник попытается продумать и подготовить атаку, проверить, сделано
ли все возможное. А часто он просто бездарен, ленив, пьян. Часто ему не хочется покидать
теплое укрытие и лезть под пули… Часто артиллерийский офицер выявил цели недостаточно,
и, чтобы не рисковать, стреляет издали по площадям, хорошо, если не по своим, хотя и такое
случалось нередко… Бывает, что снабженец запил и веселится с бабами в ближайшей деревне,
а снаряды и еда не подвезены… Или майор сбился с пути и по компасу вывел свой батальон
совсем не туда, куда надо… Путаница, неразбериха, недоделки, очковтирательство, невыполнение долга, так свойственные нам в мирной жизни, на войне проявляются ярче, чем где-либо.
И за все одна плата – кровь. Иваны идут в атаку и гибнут, а сидящий в укрытии все гонит
и гонит их. Удивительно различается психология человека, идущего на штурм, и того, кто
наблюдает за атакой – когда самому не надо умирать, все кажется просто: вперед и вперед!
Однажды ночью я замещал телефониста у аппарата. Тогдашняя связь была Примитивна,
и разговоры по всем линиям слышались во всех точках. Я узнал, как разговаривает наш командующий И. И. Федюнинский с командирами дивизий: «Вашу мать! Вперед!!! Не продвинешься
– расстреляю! Вашу мать! Атаковать! Вашу мать!»… Года два назад престарелый Иван Иванович, добрый дедушка, рассказал по телевизору октябрятам о войне совсем в других тонах…
Говоря языком притчи, происходило следующее: в доме завелись клопы и хозяин велел
жителям сжечь дом и гореть самим вместе с клопами. Кто-то останется и все отстроит заново…
Иначе мы не умели и не могли. Я где-то читал, что английская разведка готовит своих агентов
десятилетиями. Их учат в лучших колледжах, создают атлетов, интеллектуалов, способных на
все знатоков своего дела. Затем такие агенты вершат глобальные дела. В азиатских странах
задание дается тысяче или десяти тысячам кое-как, наскоро натасканных людей в расчете на
то, что даже если почти все провалятся и будут уничтожены, хоть один выполнит свою миссию.
Ни времени, ни средств на подготовку, ни опытных учителей здесь нет. Все делается второпях
– раньше не успели, не подумали или даже делали немало, но не так. Все совершается самотеком, по интуиции, массой, числом. Вот этим вторым способом мы и воевали. В 1942 году
альтернативы не было. Мудрый Хозяин в Кремле все прекрасно понимал, знал и, подавляя
всех железной волей, командовал одно: «Атаковать!» И мы атаковали, атаковали, атаковали…
И горы трупов у Погостий, Невских пятачков, безымянных высот росли, росли, росли. Так
готовилась будущая победа.
Если бы немцы заполнили наши штабы шпионами, а войска диверсантами, если бы было
массовое предательство и враги разработали бы детальный план развала нашей армии, они не
достигли бы того эффекта, который был результатом идиотизма, тупости, безответственности
начальства и беспомощной покорности солдат. Я видел это в Погостье, а это, как оказалось,
было везде.
На войне особенно отчетливо проявилась подлость большевистского строя. Как в мирное
время проводились аресты и казни самых работящих, честных, интеллигентных, активных и
разумных людей, так и на фронте происходило то же самое, но в еще более открытой, омерзительной форме. Приведу пример. Из высших сфер поступает приказ: взять высоту. Полк
штурмует ее неделю за неделей, теряя множество людей в день. Пополнения идут беспрерывно,
в людях дефицита нет. Но среди них опухшие дистрофики из Ленинграда, которым только
что врачи приписали постельный режим и усиленное питание на три недели. Среди них младенцы 1926 года рождения, то есть четырнадцатилетние, не подлежащие призыву в армию…
«Вперрред!!!», и все. Наконец какой-то солдат или лейтенант, командир взвода или капитан,
командир роты (что реже), видя это вопиющее безобразие, восклицает: «Нельзя же гробить
людей! Там же, на высоте, бетонный дот! А у нас лишь 76-миллиметровая пушчонка! Она его не пробьет!»… Сразу же подключается политрук, СМЕРШ4
и трибунал. Один из стукачей, которых полно в каждом подразделении, свидетельствует: «Да, в присутствии солдат усомнился в нашей победе». Тотчас же заполняют уже готовый бланк, куда надо только вписать
фамилию, и готово: «Расстрелять перед строем!» или «Отправить в штрафную роту!», что то
же самое. Так гибли самые честные, чувствовавшие свою ответственность перед обществом
люди. А остальные – «Вперрред, в атаку!», «Нет таких крепостей, которые не могли бы взять
большевики!» А немцы врылись в землю, создав целый лабиринт траншей и укрытий. Поди
их достань! Шло глупое, бессмысленное убийство наших солдат. Надо думать, эта селекция
русского народа – бомба замедленного действия: она взорвется через несколько поколений, в
XXI или XXII веке, когда отобранная и взлелеянная большевиками масса подонков породит
новые поколения себе подобных."


НУ КАК ВАМ?

Добро пожаловать! Вы первый раз здесь?

Что вы ищете? Выберите интересующие вас темы, чтобы улучшить свой первый опыт:

Применить и продолжить