Получайте новости с этого сайта на
pushkarev igor

Что значит любить Россию не так, как нас этому учат

А здесь каждый может оказаться в объятиях Родины! Проявить свои чувства и пойти дальше осветленным.

Оксана Тимофеева, доктор философских наук

Государственная идеология тяготеет к тому, чтобы представлять историю как непрерывность: по этой логике, Советский Союз был продолжением Российской империи, а путинская Россия — продолжением СССР. Более реалистичным будет понимание истории как сложного, противоречивого процесса, в котором постоянно происходят разрывы, ломается старое и образуется новое. И новое образуется из лучших побуждений. И 1917 год, и перестройка, и сегодняшнее протестное движение сходны в том, что людьми движет воля к свободе, к достойной жизни, к равенству, демократическим преобразованиям.

История официальная и неофициальная

И в СССР, и в России 1990-х гг. люди пытались построить новый мир, более справедливый и более свободный, но всякая, даже самая революционная, новая власть может постареть, закоснеть, стать тормозом в развитии общества. Перестройка в этом смысле — тоже своего рода «преданная» революция. Попытки людей взять в свои руки инициативу и объединиться на новых основаниях, для более достойной жизни в исторической перспективе провалились, но это не значит, что от них нужно отказываться.

У Вальтера Беньямина есть такое важное понятие: «традиция угнетенных». Есть официальная традиция, официальная история — написанная победителями история побед. А есть традиция угнетенных — всех тех, чьи надежды были обмануты, судьбы поломаны, кто боролся за наше с вами лучшее будущее, а оно не наступило. Вот для этих прошлых поколений надо писать историю. Когда мы смотрим назад, мы ищем основания для солидарности — в отличие от победителей, которым прошлое нужно лишь для того, чтобы оправдать собственные привилегии, вставить звездочку в погон. В истории победителей есть какой-то один центральный и нагруженный культурными символами нарратив, в котором народ служит массовкой. Это позволяет власти присваивать историю (так часто происходит, например, с памятью о Великой Отечественной войне). Если же мы думаем о конкретных людях, об истории конкретных мест, у нас появляются альтернативные истории, которые вплетаются в нашу альтернативную традицию.

Вальтер Беньямин, «О понятии истории»:

Традиция угнетенных учит нас, что переживаемое нами «чрезвычайное положение» — не исключение, а правило. Нам необходимо выработать такое Понятие истории, которое этому отвечает. Тогда нам станет достаточно ясно, что наша задача — создание действительно чрезвычайного положения.

Своя земля

Мою прабабушку из Кожевниково, помогавшую красным партизанам в борьбе с белыми, и всех несчастных, сосланных потом под Кожевниково красными, объединяет как минимум Сибирь — страна сильных, непрогибающихся людей. Сосланы ли они туда, или были там с самого начала — они росли из сибирской земли как лиственницы. Варлам Шаламов в «Колымских рассказах» много пишет о северной природе, о растениях и животных, которые вместе с заключенными формируют эту иную, подспудную традицию. И к партизанам, которые пытаются отбить у врага оккупированную землю, и к заключенным, по которым прошлась машина власти, мы все ближе, чем кажется.

Любовь к малой родине, помимо исторической памяти, тоже основание для единства. Санкт-Петербург, например, очень красивый город, но действительно любишь его не когда осматриваешь достопримечательности, а когда вступаешь в отношение, которое может быть и опасным, — например, когда выходишь на улицу, а центр перекрыт войсками Росгвардии и ОМОНом, мосты перекрыты, улицы перекрыты, но это все равно твой город, а не их, и ты идешь на работу, в кино, на свидание по льду Фонтанки, пробираешься с собакой дворами-колодцами или идешь с друзьями на Невский, зная, что вас за это могут посадить, а может быть, даже убить. Людям, живущим на оккупированных или осажденных территориях, хорошо знакомо это чувство.

Как же любить Россию

Но можно ли любить большую родину, не сливаясь с официальной государственной идеологией, с казенным патриотизмом? Я долго не понимала, но совсем недавно поняла, что значит любить Россию не так, как нас этому учат в современных школах, в отделениях полиции и на центральных каналах телевидения. Я не сторонник культов личности в политике, но все-таки среди лидеров современного сопротивления и у меня есть свой герой — шаман Александр Габышев. В 2019 г. он отправился пешком из Якутска в Москву, по дороге к нему стали понемногу присоединяться люди. Далеко уйти не удалось, Шамана взяли уже в Бурятии, но давайте пофантазируем, каким мог бы быть этот марш, если бы власть не задействовала против него репрессивные механизмы, в частности самый чудовищный — карательную психиатрию. Расстояние от Якутска до Москвы — около 8000 км. По дороге Иркутская область, Красноярский край, Томская, Омская области, Урал, Татарстан, средняя полоса России. Если бы в каждом регионе к маршу присоединялись все новые и новые люди, это выглядело бы как надвигающаяся с Востока на Кремль лавина, частью которой мог бы стать каждый. Для меня это и есть образ большой родины: когда мы в Петербурге, но в то же время мы с теми, кто в Якутске, мы «свои». Патриотизм в этом смысле связан для меня с гражданской солидарностью, которая не спускается сверху, а, наоборот, идет от людей. Спонтанная организация людей на уровне огромной страны — это и есть патриотизм.

Раз уж я начала говорить про Якутск — невероятное место силы, где я никогда не была, — продолжу другим примером. Не так давно, проснувшись ранним субботним январским утром, я открыла новостную ленту, и первое, что я увидела, было фото большой толпы людей в густом тумане с подписью «Якутск, -50». Это была уже не первая фотография: огромное протестное шествие началось на Дальнем Востоке и двигалось по часовым поясам, к вечеру охватив всю европейскую часть России.

Похожее чувство я испытала однажды три года назад, когда в Кемерове сгорел вместе с людьми торговый комплекс «Зимняя вишня». На следующий день после трагедии люди сами, не дожидаясь официальных распоряжений государственной власти, объявили национальный траур. Это было похоже на всероссийскую акцию протеста: люди по всей стране вышли, чтобы возложить цветы — в окружении полиции и автозаков. По закону национальный траур объявляет обычно глава государства, но народ сделал это самостоятельно.

Это суверенный жест. В низовой солидарности, которая объединяет регионы, о себе заявляет народ — тот самый, о котором написано в Конституции: «Многонациональный народ, соединенный общей судьбой на своей земле», который является «носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации».

=====================

Добро пожаловать! Вы первый раз здесь?

Что вы ищете? Выберите интересующие вас темы, чтобы улучшить свой первый опыт:

Применить и продолжить