Получайте новости с этого сайта на

КОРОЛЕВСТВО ТРЕВОГИ НАШЕЙ

Страх перестройки-2.

Александр Баунов

Западный взгляд, однако, исходит из того, что авторитаризм хоть и может выигрывать в краткой перспективе, но всегда проигрывает в долгосрочной. Действительно, у всех авторитарных режимов есть момент неустойчивости, неизвестный демократиям, — это момент передачи власти.
Для демократий проблемы передачи власти в том смысле, в каком она знакома авторитарным режимам, не существует. Для демократий смена лиц по итогам выборов означает продолжение режима, для авторитаризма такая же смена лиц может означать его конец. В марте 2020 года Владимир Путин подтвердил эту особенность авторитарных режимов и показал, что заранее анонсированная передача власти даже проверенному преемнику из числа соратников и функционеров режима в его глазах — неприемлемый риск для национальной безопасности.
На наш взгляд, одна из главных причин, побудивших его сделать этот шаг, — боязнь повторить ошибки перестройки, страх перестройки-2, царящий в той части российской элиты, которая считает главным итогом перемен рубежа 1980–1990-х годов геополитическое поражение России. А Владимир Путин видит первоочередной сферой своей ответственности именно глобальный статус России и высшим своим достижением — его восстановление.

                   ИНСТИТУТЫ И ВЛАСТЬ

Даже в демократиях выборы — момент слабости: все заняты не «делом», а кампанией, политики не решаются на необходимые, но непопулярные шаги, чтобы не проиграть.
Наконец, процесс мирной передачи власти даже в демократиях может содержать в себе признаки краха режима. Это происходит, когда на выборах не просто уступает власть партия или политик, но рушится вся предшествующая политическая система или заваливается одна из ее опор. Так случилось на последних выборах во Франции, где победа Эммануэля Макрона символизировала провал предыдущего партийного устройства. Признаки краха системы налицо в избрании Трампа, именно поэтому политическая элита США реагирует на него так болезненно.

Абсолютные монархии, напротив, могут не испытывать особых проблем с передачей власти. В них ответ на вопрос, почему начинает править тот или другой преемник, решается в соответствии с законами о наследовании престола. Хотя и здесь междуцарствие — опасный момент, чреватый возникновением гвардейских заговоров, династических неурядиц и столкновением претендентов, что часто сопровождается внешним вмешательством.

Немонархические авторитарные режимы знают два способа избежать момента слабости («конца режима»): максимально долгое продление власти лидера и развитие собственных институтов внутри авторитаризма — реальных и имитационных. Оба варианта можно объединить в одну комбинацию, когда продление власти происходит с использованием институтов, способных до некоторой степени обезличить и объективировать опасную процедуру транзита.

Прежде всего, институты поддерживают режимы изнутри. Во-первых, они помогают ответить на вопрос, на каком основании тот или иной политик является правителем, расширяют фундамент его легитимности за пределы страха и грубой силы. Во-вторых, институты создают общую для правителя и граждан идентичность, а не противопоставляют их друг другу. Население не хочет признавать, что власть опирается на насилие или досталась случайным людям, это непрестижно и разрушительно для самоуважения. Власть гораздо прочнее, когда граждане считают, что добровольно делегировали свой суверенитет государству, что сила — не над ними, а от них.

                              СТРАХ ОШИБКИ


Конституция, как и в 2008 году, требует от Владимира Путина уйти, но его собственное понимание рисков для себя и государства требует остаться. Необходимо найти решение, отвечающее важнейшему параметру поискового запроса: результат не должен привести к перестройке-2. Страх перестройки-2 преследует российскую элиту.
Внутренняя и внешняя политика Путина состоит не в том, чтобы копировать советские методы. Советский Союз проиграл в геополитическом противостоянии и распался, поэтому у того, «кто хочет его восстановления в прежнем виде, нет головы» — так звучит продолжение знаменитой фразы про «крупнейшую геополитическую катастрофу», которое обычно забывают процитировать.
Кроме широких толкований, где через запятую можно перечислить длинный список экономических, потребительских, социальных, культурных и даже военных ошибок Советского Союза, существует предельно узкое толкование перестройки как причины катастрофы: «предательство Горбачева». Только завзятые конспирологи толкуют его буквально. Скорее речь идет о том, что молодой преемник на посту руководителя правящей компартии оказался не на высоте своей миссии, а рядом не было полномочных людей и институтов, способных его поправить.

Горбачев их пытался создать — но исключительно для поддержки, а не для коррекции собственного курса на перестройку. Воссозданные институты, вроде партконференции, съезда Советов, конкурентных выборов депутатов советов разных уровней, гласности в печати, разогнали его собственный курс до таких скоростей, что он потерял контроль над ходом событий.

У российского руководства есть аналогичные опасения, связанные с трансфером власти в нынешней России.Ответом на эти опасения вновь и вновь становятся секретность и быстрота в подходе к решению проблемы 2024 года. Процесс должен застать противника врасплох, пройти не в тот момент, к которому он готовился, идти опережающим темпом, чтобы не дать геополитическим конкурентам времени опомниться. Необходимо, чтобы решения главы государства выглядели неожиданно, а подробности и даже главные черты его плана оставляли простор для догадок.

Проблема 2008 года решилась благодаря временному уходу Владимира Путина на формально нижестоящий пост с последующим возвращением в президентское кресло. Проблему-2024 Путин не может решить похожим образом по объективным причинам и, судя по всему, не желает по субъективным.

Объективно этому препятствуют увеличенный при Дмитрии Медведеве до шести лет президентский срок и возраст самого Путина. Если бы он вновь уступил место временному преемнику, речь бы шла о возвращении в президентское кресло 78-летнего кандидата после шести лет отсутствия. Вероятность того, что элиты и население не приветствовали бы такое возвращение, а временный президент нашел бы достаточную поддержку, чтобы не уступать свое место, были бы достаточно велики.

Опыт тандемократии был признан не самым удачным. До последнего момента Путина одолевали сомнения и страхи, уступит ли преемник власть. Ведь формальных обязательств у него не было, только неформальные договоренности, зато президент Дмитрий Медведев имел конституционное право единоличным решением отправить главу правительства Владимира Путина в отставку практически в любой момент.

Даже недолгая тандемократия, с точки зрения Путина, расколола правящий класс. Для Кремля московские протесты 2011–2012 годов были следствием не неожиданного и для многих оскорбительного возвращения Путина в президентское кресло, а того, что элиты оказались расколоты: одни хотели, чтобы Медведев остался, другие — чтобы Путин вернулся, и это дестабилизировало страну.

Кроме того, за четыре года президентской власти у Медведева начали формироваться признаки собственного курса, отличавшегося от курса предшественника, и собственное окружение, поддерживавшее эти отличия. Но этот курс, по мнению Путина, привел к ошибкам, вроде непротивления западной операции по свержению Муаммара Каддафи и вялой реакции на «арабскую весну».

Именно с этим связаны главные опасения по поводу перестройки-2 — не с самим трансфером власти, а с тем, что будет со страной после. Сам процесс передачи верховных полномочий может пройти без преткновений, но власть достанется не тому человеку, который будет делать не то. Такой сценарий несет в себе риск повторить ошибки, обернувшиеся поражением Советского Союза.

«КРУПНЕЙШАЯ ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ КАТАСТРОФА»

Российская Федерация не наследует экономическую и политическую систему СССР, но наследует его геополитическую роль. Это важное отличие нынешнего режима от режима времен Бориса Ельцина.

Ельцин, организуя процесс передачи власти преемнику, тоже боялся, но по иным причинам: за безопасность семьи и друзей, за неприкосновенность собственности, от передела которой мог пострадать круг людей, связанных с ним взаимными обязательствами и симпатией, — оба эти соображения не потеряли силу и сейчас. Наконец, Ельцин боялся потерять молодой русский капитализм и новорожденный класс частных собственников, боялся красного реванша. Но страха потерпеть геополитическое поражение, подобное советскому, в этом наборе не было.

Нынешняя российская элита, напротив, больше всего боится именно того, чего при передаче власти менее всего опасался Ельцин. И, в отличие от Ельцина, считает геополитическое поражение СССР поражением той самой страны, которую она возглавляет.

Страх перестройки-2 — это страх потерять страну, передав ее человеку, который вольно или невольно ее разрушит, как это уже было тридцать лет назад.

Необходимость модернизации СССР к середине 1980-х была ясна и руководству, и гражданам. Михаил Горбачев начал перемены сразу по нескольким направлениям, но утратил над ними контроль и в результате потерял государство, которое взялся модернизировать. Процесс продолжили, каждый на свой манер, новые лидеры новых независимых государств.

ПРИЗРАК ТАНДЕМОКРАТИИ-2

Именно через призму страха перестройки-2 следует толковать принятое Путиным решение проблемы 2024 года. Выбор происходил между тем, чтобы остаться у власти самому или передать власть надежному преемнику, сохранив за собой функции и инструменты контроля, которых не было во времена Горбачева.

Как план передать власть преемнику и сохранить за ним контроль могут быть прочитаны предложения из Послания Президента Российской Федерации Федеральному Собранию Российской Федерации от 15 января 2020 года4: ограничить президентскую власть двумя сроками, усилить влияние парламента на формирование правительства и вписать в Конституцию загадочный Госсовет.

Путин мог бы назначить преемника, а сам уйти на должность главы Госсовета или/и лидера правящей партии или движения. Эти посты можно было бы совместить, так как в статье о Госсовете сказано, что президент его формирует, но не сказано, что он же его и возглавляет. Таким образом, Госсовет мог бы возглавить Путин, переставший быть президентом, а отсутствие прямой поддержки избирателей на этом посту компенсировалось бы ролью главы правящей партии (движения), получившей парламентское большинство. В качестве альтернативного полюса надзора и места для Путина — бывшего президента мог бы выступить и пост главы правительства, усиленный той же должностью руководителя партии власти и лидера парламентского большинства.

Независимо от оформления полюса надзора ясно, что в его составе было бы много силовиков. Президентский силовой блок и путинский пул министров сохранился и сейчас, после отставки правительства Медведева. Силовые структуры — когда не пускаются в прогрессистские перевороты — по определению являются хранителями статус-кво. Их задача — безопасность и минимизация рисков поражения. Владимир Путин, передав власть преемнику, сосредоточился бы на надзоре за ним при помощи стражников политического курса — представителей своего окружения, преимущественно выходцев из силовых структур. Старые связи с ним мог бы сохранить и его доверенный бизнес.

Однако переданная власть не может не разделиться. Как только в России появится новый президент, а прежний уйдет, даже если это будет отставка с повышением, у ячейки с высшей властью появится второй ключ. Вокруг него будет формироваться партия второго ключа — хотя бы из тех, кто не получил желанного места в партии первого или просто был для этого слишком молод.

Это не обязательно будут равные части власти, но это, несомненно, будут разные ее полюса. Опыт тандемократии Путина и Медведева 2008–2012 годов свидетельствует: второй полюс возникает даже в том случае, когда общество и элиты не уверены, что лидер ушел с президентского поста окончательно. Тем более это произойдет, если Путин уйдет с поста насовсем.

Чем будут отличаться друг от друга партии первого и второго ключа? Одна неизбежно превратится в партию контроля, вторая — в партию перемен.

К полюсу бывшего президента и стражников его курса потянутся те, кто опасается перестройки-2. Вокруг него будет группироваться партия статус-кво, минимизации перемен, продолжения путинизма без Путина. Полюс уходящего президента, занятый консервацией наследия, укреплением общего фундамента для Путина и его преемника, окажется, естественно, консервативным.

Именно по этой причине окружение нового президента в ходе эмансипации и борьбы за самостоятельность начнет собирать вокруг себя людей, сделавших противоположную ставку. Чтобы не быть подавленным старым руководством, это окружение должно будет занять позицию, привлекательную для тех, кто видит курс и устройство России несколько иначе, чем соратники не до конца ушедшего от дел Владимира Путина. Окружение нового президента почти с неизбежностью превратится в полюс перемен.

Вероятнее всего, он примет либеральную окраску — просто потому, что нынешнее правление, особенно во второй своей половине, имело отчетливый антизападный и консервативный крен. Кроме того, полюс перемен вокруг нового президента станет главным адресатом похвал «западных сирен», которые примутся расточать ему комплименты и призывать избавиться от опеки полюса надзора.

Оба полюса, конкурируя друг с другом, станут апеллировать к народной поддержке. В результате аппаратная и поколенческая конкуренция приведет к расколу общества. Представители полюса надзора будут обвинять полюс перемен в разложении и угрозах, которые те несут для страны. В ответ представители полюса перемен станут намекать, что время их оппонентов прошло.

Полюс перемен — даже в случае удачной передачи власти — стал бы не избавлением, а постоянным источником страха перестройки-2 для полюса надзора.

Кроме того, Путину так и не предложили убедительного решения главной конституционной коллизии: каким образом уравнять в правах любой непрезидентский пост с постом президента, избираемого равным, всеобщим, прямым и тайным голосованием. В любой конструкции президент оставался бы носителем более высокой степени делегированного общенационального суверенитета.

При этом в России есть богатая традиция концентрации власти за пределами ее формальных институтов. В царское время это был двор, в советский период — партийные органы, на всех уровнях замещавшие конституционные органы советской власти, при Ельцине и Путине — администрация президента, сильнейший неформальный орган, отчасти унаследовавший функции аппарата ЦК КПСС вместе с его комплексом зданий на Старой площади, — по сути второе правительство и второй парламент.

Путину, чтобы он мог уйти, не уходя, предлагалось оформить существование неформальной власти как своего рода институт.

Дополнительные аргументы для решения Путин мог почерпнуть из социологии. Данные опросов свидетельствуют, что после пяти с лишним лет отсутствия экономического роста и падения реальных доходов граждан комфортный для власти устойчивый общественный запрос на отсутствие неопределенности сменился желанием перемен . Сегодня граждане меньше, чем прежде, дорожат статус-кво, и это делает российское общество до некоторой степени похожим на общество позднего СССР.

По сути Путин предложил схему некоронованной монархии. Будущая роль президента Путина становится поистине царской.

Мы неоднократно наблюдали, как Путин старался избегать слишком сложных схем устройства государственной власти. Именно по этой причине он в очередной раз отверг идею парламентской республики.

Проблема-2024 изнутри режима изначально виделась как проблема удержания власти. Россию нужно оградить от нового геополитического поражения. Но окружение Путина и сам Путин работали над решением этой проблемы по-разному. Для окружения власть коллективна, для лидера — индивидуальна. Окружение центром тяжести режима видит себя вместе с лидером и ищет такие выходы из конституционного тупика, которые продлевали бы сохранение их коллективной власти. Лидер видит центром режима только себя, и его задача — продлить индивидуальное лидерство. Решая ее, он может быть довольно равнодушен к судьбе окружения.

Их интересы сходятся лишь в одной точке, наступающей после окончания периода персональной власти лидера, когда лидеру важно сохранить свой режим без себя. Перед этим моментом роль окружения возрастает. Но позволять окружению повышать свою значимость задолго до этого момента — не в интересах лидера.

АВТОРИТАРИЗМ И ИСТОРИЯ

Хрупкость персоналистских режимов при передаче власти была выявлена еще в Античности и подтверждается в современности. Античным тиранам не удавалось основывать стабильные династии. Даже в императорском Риме, который еще несколько столетий после Августа продолжал с точки зрения институтов быть республикой, за исключением Антонинов, не сформировалось правящих династий, какими мы их знаем в средневековой и более поздней Европе.

Примеров успешной передачи власти от одного единоличного правителя другому за пределами легитимных правящих династий сравнительно немного, и это число уменьшается по мере приближения к современности.

Институты делают режим более гибким и, следовательно, более прочным, распределяя его опоры по более широкой площади. Они помогают обставить процесс передачи власти не как акт персонального произвола правителя, а как результат согласия между властью и народом, камуфлируют личное желание под коллективное. Передача власти происходит в роскошно оформленном процедурном футляре.

Когда авторитарный правитель теряет власть или оказывается не способен ее передать, в том числе потому, что ему препятствуют им же созданные институты, говорят о крахе режима. Но этот крах никогда не происходит в вакууме, история страны не кончается вместе с историей режима: павший режим растворяется в этой истории, определяя химический состав национального будущего.

Авторитаризм с институтами можно рассматривать как аномалию, а можно — как стадию национальной истории. Первое предполагает взгляд на авторитарный режим как на герметичную, замкнутую в себе систему, существующую отдельно от основного движения истории.

Альтернативный взгляд может исходить из того, что авторитаризм с институтами — одна из стадий развития общества (которое при этом совершенно не обязано поступательно идти только вперед к увеличению количества свободы, но может и петлять). В конце концов, все европейские демократические государства когда-то прошли через авторитаризм с институтами по пути от абсолютных монархий к монархиям парламентским и конституционным или даже к республикам.

Конец авторитаризма с институтами, по итогам которого институтов становится больше, а авторитаризма меньше, можно рассматривать как крушение, проигрыш режима, а можно — как исполнение им своей задачи.

Лидер авторитарного режима осознает, что момент передачи власти — это момент слабости. Гусеница уже не ползает и не пожирает растения с прежней активностью, а бабочка еще не летает. И главное: неизвестно, куда она полетит и что расскажет о гусенице.

Слабость авторитаризма состоит в том, что его легитимность всегда дефектна. Она всегда домыслена, достроена в воображении. В ней есть элементы дополненной реальности. И соперники или наследники всегда чувствуют искушение возвести свою легитимность на явном или замаскированном отрицании дефектной легитимности предыдущего правления: предшественники делали так, а мы иначе, потому что так было неправильно, а неправильно было потому, что они творили произвол и вас, граждан, не спросили, а мы спросим. Именно так развивалась русская политическая история XX и начала XXI века. Именно такого строительства новой легитимности на руинах своего наследия хочет избежать Путин и не находит способа, как это сделать.

Реальная опасность очередного сезона сериала «Демонтаж» служит для лидера, пока сам он еще жив и активен, важным стимулом или передать власть подконтрольному преемнику, или стать преемником самого себя. После колебаний Путин, очевидно, выбрал второй вариант.

В сокращении

Дмитрий Орешкин о возможности переустройства системы власти в результате раскола элит.  (в продолжение темы)

таймер 10:15


Welcome!!! Is it your First time here?

What are you looking for? Select your points of interest to improve your first-time experience:

Apply & Continue